ГлавнаяarrowПрессаarrow БОРИС ТОРИК "МОЙ ДРУГ, ФАЙЗИ"
 

БОРИС ТОРИК "МОЙ ДРУГ, ФАЙЗИ"

ПечатьE-mail
27:08:2010 г.
http://www.bashnet.ru/~rampa/2002/2002-12/17.html Журнал "Рампа". Март 2002 год.

 

  



 

  



«Первый раз я увидел его в «Фаусте», в роли Мефистофеля, и поинтересовался, кто он, этот молодой бас, и в чьих костюмах. Оказалось, он выходит на сцену в придуманных им же одеждах, — и художник, и певец. Это показалось мне удивительным, взволновало. Как раз в тот момент я вынашивал замысел «Северных амуров», мне нужны были костюмы, — театральные, удобные в танце и реалистичные вместе с тем. Я предложил ему: слушай, Борис, давай попробуем с тобой башкирские танцы одеть! Он сначала с недоверием, но дальше — больше, увлекся. Вот эти шапки знаменитые с красным конусом. Мы долго спорили о тканях и цвете, пока он не придумал продернуть черные шнуры по красному фону, они ведь могли привязывать шапку этими шнурами, чтоб не слетала. Я обрадовался. Таких шапок никогда не было, но исторические причины их существования у башкир — были. Потому они и прижились, что в них есть стиль и реалистичность. Мы работали вместе больше двадцати лет, его костюмы запечатлены в книгах, фильмах, документах. По ним сейчас учатся. Я желаю ему, талантливому художнику и другу Борису Торику — светлого будущего.» Файзи Гаскаров, 1983 год Вы прочли текст, записанный на магнитофон самим Файзи Акзамовичем в конце его жизни. Эту невзрачную старенькую кассету я храню как драгоценную реликвию своего архива, накопленного в течение многолетней уфимской эпопеи. Сейчас я в Омске, мне уже семьдесят, я окружен студентами, признанием и почетом, но годы, прошедшие в Уфе, навсегда остались в моем сердце, отзываясь нежностью воспоминаний и болью утрат. Уфа 60–х-80–х была городом большого искусства и больших людей. Многих, очень многих из них я знал близко. Мы были, может быть, наивны тогда, но искренни, романтичны и бесшабашны. О том, что Файзи в своем детдомовском детстве был просто классический хулиган, мне рассказал еще в 60-х Мухаммед Арсланов, в то время главный художник БГТОиБ. Они с Гаскаровым росли вместе. Он и познакомил нас. Гаскаров тогда уже пятый десяток доживал, был в расцвете таланта, славы, ансамбль его гремел по Башкирии и России, разъезжал по заграницам, что в партийные-то времена было редкостью великой. А власти его, руководителя, создателя, — держали на коротком поводке. Боялись гаскаровского нрава — взрывного, непредсказуемого. Он ведь не только в детстве, он всегда был хулиган и скандалист, но в том, знаете, есенинском смысле. Ершистый и задиристый, мало кого признающий и уважающий, бунтарь, крикун и поперечник. Из-за этого он, немного поработав еще в молодости, ушел из ансамбля Игоря Моисеева. Из-за этого никогда не ладил с филармоническим начальством, мечтал о независимом положении для своего коллектива, но так и не дождался того, что сегодня нам кажется само собой разумеющимся. И в семье он пришел к полному краху — из-за той же необузданности своей, неистовой и разрушительной. В одном лишь он был неуязвим — в могучей силе художественного авторитета Файзи Гаскарова. Влияние Гаскарова было безгранично. На его репетиции люди приходили как на спектакль. Я знал только одного балетмейстера, чью работу перед концертом было так же интересно наблюдать, как сам концерт — это классик советской хореографии В. И. Вайнонен, он работал у нас в Новосибирске, когда я был еще совсем мальчишкой. И вот — Гаскаров. Ведь он же и балет наш создал! Собрал по деревням чуть подросшую босоногую детвору, Саттарова, Насретдинову, Сафиуллина, — и повез в Ленинград, башкирскую студию открывать при Вагановском училище. Он же написал либретто «Журавлиной песни», нашел композитора Л. Степанова, и балет, который теперь является национальной эмблемой, был рожден. Ансамбль свой он вообще по крупицам собирал, из народных самородков, никаких училищ они не кончали, и когда им на смену пришли обученные танцоры с позициями в ногах и поставленными руками, что-то неповторимо самобытное — улетучилось. Гаскарова просто боготворили в Казани, где ему случалось работать, его именем там делалось все, беспрепятственно. В те времена сняли фильм о Файзи и его ансамбле — «Крылья души» — где сам Игорь Моисеев говорит о нем замечательные слова. Вы помните этого чеченского танцора, Махмуда Эсамбаева? Он приезжал в Уфу не однажды, давал здесь триумфальные концерты, на которые народ ломился. Так вот Эсамбаев, любивший беседовать со зрителями, публично произносил следующее: «Меня сделал тем, что я есть, — Файзи Гаскаров». Как это понимать? Оказывается, молодой, никому еще не известный Эсамбаев участвовал в конкурсе, где членом жюри был и Гаскаров. Эсамбаеву хотели присудить третье место, но только первое давало право танцору на собственные концертные программы и зарубежные гастроли. Гаскарову чем-то приглянулся этот чеченский паренек, он уговорил жюри дать первую премию Эсамбаеву. С этого конкурса и началась его звездная карьера. Гаскарова любили и трепетали перед ним. Танцоры были бесконечно преданы ему, хотя грубый Файзи муштровал и орал на них («Скажу — в грязь упади, упадут и встанут»), но — счастье было у него работать. Все это понимали. Однако в тяжелые дни все эти мальчики и девочки, которых он вытащил из глухих аулов на большую сцену, забыли о нем. И не было у него человека ближе меня. Судьбоносным был день нашей встречи. Благодаря Файзи я, Борис Торик, стал популярен как башкирский художник. Зайдите в помещение Хорового общества, там хранится не менее тысячи моих эскизов к народным танцам. С Гаскаровым в его ансамбле работал поначалу художник Самигулла Калимуллин. Это он сделал «Самовар», «Три брата» и другие танцы. Потом подключилась Галия Имашева. Вслед за ней — я. Он многому научил меня, и не только потому, что был старше на двадцать лет. Он глубоко изучил башкирский быт, поездив с археологами по Башкирии, много знал и чутье, интуицию имел потрясающие. Любил повторять: «Национальное — в интернациональном». Сегодня эта фраза странно звучит, как ветхий школьный плакат 70-х, а для него она была полна живого и глубокого смысла. Гаскаров как никто знал башкирскую душу и как никто умел лепить ее образ. Его точный, принципиальный взгляд на национальное преображал любую материю в нечто подлинное, что мгновенно вызывало доверие народа. Он шикарно разбирался в тканях, в цвете, фактурах, умел распознать нужное сочетание из сотни комбинаций («Прочь шелка, стразы, парчу — это не башкирский характер!»). Над «Северными амурами» мы работали целый год, искали этот силуэт, который теперь стал хрестоматийным: летящая мужская фигура, увенчанная пышными мехами, с ярким развевающимся зеляном за плечами. Мухамед Арсланов увидел, стал кричать, возмущаться: «Не было у башкир таких шапок с хвостами, таких петушиных конусов!» Но искусство — это не краеведческий музей, главное — создать национальный характер, ведь неспроста этот условный тип джигита так полюбился, что с тех пор все кураисты, певцы, не говоря уж о танцорах, — выходят на сцену в этих шапках и зелянах, просто накинутых на плечи, как чапаевская бурка, по-гаскаровски. «Амуры» были в самом начале. А когда он был уже на выходе, раздраженный, подавленный, на пороге своего изгнания из ансамбля, мы делали другой классический образ, девичий танец — «Тапян», вроде русской «Березки». И крупно поссорились тогда. Он и раньше пытался меня подмять, мог нагрубить, оттолкнуть. Я просто поворачивался и уходил. Знал, что сам явится в театр, найдет меня, заговорит как ни в чем не бывало. А тут — поссорились вдребезги. На следующее утро он прибегает, глаза горят: «Это могут быть не самовары, а бадейки с медом!» Опустили полотенца красивой вертикалью, внизу — меха куча, чеканки впервые на зеляны нацепили — загляденье. Разругались из-за какой-то ерунды. Да так крепко, что — все, для меня не было Гаскарова, для него — Торика. Два года мы ходили разными дорогами. В 76-м у меня умер отец, я привез маму к себе. А она у меня интересным была человеком, знала толк в искусстве. Время от времени она ложилась в стационар, в министерскую больницу, как вдова персонального пенсионера. И там вдруг однажды оказался Гаскаров. Мама к нему прониклась: «Он очень просит тебя зайти в больницу». И вот прихожу — лежит на кровати, видит плохо, но узнает меня. «Боря, кому нужно, чтобы мы ссорились, только нашим врагам», — были первые его слова. И все пошло по-старому. В его доме давно не было согласия, жена никогда не понимала его, настроила детей против отца, те отказались от него. Мужчины часто сами бывают виноваты в своих неурядицах, и он — не был ни святым, ни жертвой. Он уже чувствовал, что дело идет к концу, и однажды попросил меня написать письмо его сыну под диктовку. Длинное, покаянное письмо. Долго ждали ответа. Не дождались. Тогда он уговорил меня пойти к сыну. Ко мне вышел высокий молодой мужчина, уже семейный тогда. «Борис Яковлевич, вы лучше сюда не приходите, за отца не хлопочите, он для меня не существует». Это была трагическая ситуация, Гаскаров плакал, и это не первые его слезы, которым я был свидетель. Великий человек, перед которым многие робели и трепетали, имел чувственное сердце и умер в глубоком одиночестве. У Михаила Ивановича Глинки есть такое высказывание, которое приводится во всех учебниках, «Музыку создает народ, а мы, композиторы, ее только аранжируем». Гаскаров резко отзывался об этих словах: «Какой народ? Личности создают искусство!» Он был именно такой личностью, — созидающей, незаменимой, способной раствориться в своем народе и выдать себя за одного многоликого творца. Но имя его уже никогда не сотрется из народной памяти, — история об этом позаботилась, как будто принимая сторону Гаскарова в споре с Глинкой.

Последнее обновление ( 27:08:2010 г. )
 
« ЛЮДМИЛА ПЕРШИНА "ИЗ ПОРОДЫ ТИТАНОВ" РАШИДА КРАСНОВА "МАЭСТРО И ДЕВУШКА ИЗ ЯДРИНА" »
 
 
 
 
0.1706